Несколько десятилетий минуло с того дня, как окончилась война. Кажется, забыты те страшные годы, зарубцевались раны на телах воинов, выросло новое поколение.

Но и спустя много лет судьба возвращает ветеранов к тем тяжелым временам. И невольно встаешь перед выбором - как бы не нарушить покой погибших, не обидеть память о них родных и близких. Вспоминает участник Великой Отечественной войны майор в отставке Георгий ВОЗИАНОВ.

...Однажды я разбирал свой архив военного времени: письма, дневники, документы. Среди них обнаружил школьную тетрадку в клетку, изрядно потрепанную, - это был список личного состава моей роты далекого 1944 года, в котором аккуратным почерком писаря были записаны фамилии, имена солдат и адреса их родственников.

Я читал его и старался вспомнить лица солдат. Иногда мне это удавалось я зримо представлял их, они как бы выстраивались передо мной, а других, как ни старался, не мог вспомнить.

А потом стал просматривать адреса. Меня удивило, что в маленькой школьной тетрадке уместилась вся страна от Дальнего Востока до Прибалтики. В списке было около 50 человек десяти национальностей.

Возраст: от 18 до 40 лет. Отцы и дети. Вот такое воинство "собралось" в моей школьной тетрадке.

Меня заинтересовал адрес рядового Онзеля Яниса Петровича. Его отец Петр Яковлевич жил в Двинской области Латвии, в деревне Онзули. Я загорелся желанием побывать там и узнать о судьбе бывшего солдата моей роты.

Автомобильная дорога Москва - Рига тогда еще только строилась. Не прошло и 10 часов, как я уже был вблизи деревни.

Неожиданно на повороте увидел указатель "Онзули".

Я остановил машину у крайнего дома. Поднялся на крыльцо. Постучал. Дверь открыла пожилая женщина-латышка.

- Скажите! Где живет Онзель Петр Яковлевич? - спросил я.

- Поздно приехал, почитай, он уже лет десять как помер. Шибко болел после того, как получил похоронку на сына. Совсем одряхлел.

- А жена-то его жива? - спросил я.

- Она держится, работает на ферме. А ты родня или дела какие до нее есть?

- Я служил во время войны с ее сыном.

При этих словах женщина засуетилась и, подперев дверь палкой, бросила мне на ходу: "Ты, мил человек, подъезжай к зеленому дому, а я быстро сбегаю за матерью Яниса".

Дожидаясь мать солдата, я стал казнить себя: зачем решил сюда ехать, чтобы лишний раз бередить старую, может быть, уже зажившую рану, но делать было нечего, и я стал ждать.

К дому подошли и сели на скамейку две женщины, вежливо поздоровались и посетовали, что хозяйки нет дома - на двери замок. Потом приковылял старик с клюкой.

- Откуда же эта машина? - спросил он.

- Из Москвы, - ответил я, удовлетворив любопытство старика.

- А вон и хозяйка спешит к московскому гостю, - сказал он, показывая палкой на женщину, которая появилась на дороге.

Женщина не шла, не бежала, она летела. Платок за ее спиной развевался на ветру, как крылья птицы, растрепанные волосы усиливали это сходство.

Тяжело отдышавшись, она спросила меня:

"Вы от Яниса?" Спросила так, как будто речь шла о живом человеке. И это смутило меня. Поэтому я не совсем уверенно ответил: "Мы служили вместе во время войны".

Женщина достала ключ из-под коврика и, открыв дверь, пригласила меня в комнату, а сама ушла в кухню.

Я осмотрелся и сразу увидел на стене большой портрет Яниса. Я его сразу узнал - на меня смотрел совсем еще мальчишка, одетый в военную форму. Таким я его и помнил.

В комнату вошла хозяйка, теперь она была аккуратно причесана, на плечи накинута шаль с кистями.

- Здравствуйте! Меня зовут Анна Радимовна, - сказала она, протягивая руку для приветствия. Я назвал себя и поведал ей о цели своего приезда.

- Вы, наверное, знаете, где и как погиб мой сын? - спросила она.

Мне было трудно начинать разговор. Я попросил показать мне похоронку. Она подошла к комоду, долго возилась с замком и наконец извлекла оттуда деревянную шкатулку, в которой, видимо, хранились самые дорогие для нее реликвии, оставшиеся от мужа и сына. Потом подала мне небольшой листок бумаги - похоронку, в которой сообщалось: "Ваш сын - рядовой Онзель Янис Петрович, верный присяге, и т.д. был убит 2 февраля 1945 года и похоронен в братской могиле: 2 км южнее города Лабиау в Восточной Пруссии".

Тот бой я помнил хорошо, тогда я тоже был ранен, но несколько дней оставался в строю.

Стал вспоминать все его детали, стараясь восстановить в памяти, при каких обстоятельствах были убиты мои солдаты. В том бою погибли шесть человек. На моих глазах был убит один, но тот был сержант.

А как же погибли другие, в том числе ее сын?

Анна Радимовна смотрела на меня с мольбой и укором: почему я молчу? Казалось, что она не выдержит моего молчания и крикнет: "Ну говори, говори, я так долго ждала этого часа".

Во мне боролись два чувства: сказать, что я не видел, как погиб ее сын, и таким образом лишить ее всякой надежды узнать, как это было, и оставить до конца дней в неведении или рассказать историю, отчасти выдуманную, и успокоить несчастную мать.

Я не заметил, как за моей спиной собрались соседи. Женщины сидели, по-старушечьи сложив руки на коленях, и с напряжением ждали, что я скажу.

Анна Радимовна положила свою ладонь на мою руку и сжала ее, как бы связывая себя невидимой нитью со мной, который был последним, кто видел ее мальчика в предсмертный час.

Поняв, что дальше молчать нельзя, я решил рассказать историю гибели другого солдата, который погиб в бою незадолго до описанного случая, выдавая его за Яниса. Произошло это на моих глазах, я отлично все помнил. И я начал рассказывать:

- Рота была атакована немцами при поддержке танков. Янис со своим помощником Глебом Рождественским вел огонь из пулемета. Они отсекли пехоту от танков и заставили ее залечь, но ничего не могли сделать с танком, стальная громада которого надвигалась на них.

Когда танк подошел совсем близко, Янис бросил гранату под гусеницу. Раздался мощный взрыв. Тяжелая машина беспомощно закружилась на месте, подминая своей тяжестью пулеметчиков.

Слушая меня, женщины плакали.

Я был уверен, что недалек от истины, как погиб ее сын. Когда я замолк, в комнате воцарилась мертвая тишина, было слышно только всхлипывание женщин.

Анна Радимовна сидела неподвижно, по-прежнему судорожно сжимая мою руку. Ее лицо было сурово, а неподвижный взгляд устремлен куда-то далеко-далеко.

Наверное, она в этот момент видела своего единственного сына, ставшего солдатом, и сопереживала тому, о чем я рассказывал.

О ее душевном состоянии говорили только слезы, текущие по щекам, которых она не замечала.

А я опять казнил себя: прав ли я был, рассказывая историю, которая разрывала сердце матери и одновременно наполняла чувством гордости за сына-героя?

Видимо, чтобы как-то разрядить угнетающую обстановку, одна из женщин спросила: "В извещении сказано, что Яниса похоронили в братской могиле, вы присутствовали при этом?"

Мне пришлось рассказать, как проходило захоронение. Здесь я ничего не придумывал, а сообщил только то, что было на самом деле:

- Место для братской могилы выбрали на высотке, недалеко от дороги, дно ее выстлали еловыми ветками. Солдаты принесли из ближайшего покинутого жителями дома простыни, в которые завернули тела погибших, - гробов-то не было.

А потом прозвучал прощальный ружейный салют и слова:

"Пусть земля вам будет пухом".

Так мы похоронили своих погибших товарищей.

Анна Радимовна вышла из комнаты, а когда вернулась, то на столе появились бутылка водки и нехитрая закуска - мать солдата просила помянуть сына и его боевых товарищей.

Провожали меня не только те, кто был в доме, но и соседи, до которых, видимо, дошел слух, кто приехал к матери Яниса.

Анна Радимовна обняла меня и сказала: "Не забывай Яниса, приезжай хотя бы изредка, ты ведь мне вроде сына". И осенила меня крестным знамением.

Я сел в машину и медленно отъехал, а обернувшись, увидел, что мать солдата все еще стоит на пустынной дороге, прижав руку к сердцу, как бы боясь порвать невидимую нить, связывающую ее с сыном.

Да будет ложь во спасение ближнего.

Permanent link to this publication: